I can be the man who saves the day
Дышать опиумом трудно, но если открыть окно для проветривания - можно ослепнуть от солнечного света. И ещё от осознания того, что, оказывается, планета продолжает вертеться, несмотря на глобальный застой в мировой преступности; ночь сменяет день, и прошло уже бесчисленное количество дней с моего последнего визита на улицу.
Именно поэтому шторы задвинуты, а окна закрыты. Голова, правда, порядочно раскалывается, поэтому у меня занимает несколько секунд взять с камина шприц и пару жгутов, перевязать их чуть выше локтя и вколоть небольшую дозу.
Через пару минут голова прошла, и появилось стойкое желание создать что-нибудь прекрасное. Я вытащил из-под софы гигантскую палитру, подаренную тётушкой полгода назад, и развёл немного воды. У меня не было бумаги, поэтому я решил закатать ковёр и изобразить что-нибудь на полу - но и того показалось мало, в общем-то, нельзя зажимать художника в рамки. Облизнув кисточку, я переключился на обои.
В комнате повисла отвратительная духота. Я расстегнул воротник и повёл лопатками, чувствуя, что рубашка на спине уже давно взмокла. Перед глазами стали мелькать звёзды и чёрные мошки, но все мои попытки от них избавиться не увенчались успехом, поэтому я взял с пола стакан с окрашенной водой и выплеснул его прямо перед собственным носом. Не помогло.
Я отошёл в сторону, пытаясь справиться с равновесием, но через секунду уже встретил затылком пол. Сердце стучалось о рёбра, как умалишённое, и дыхание никак не удавалось восстановить.
Именно поэтому шторы задвинуты, а окна закрыты. Голова, правда, порядочно раскалывается, поэтому у меня занимает несколько секунд взять с камина шприц и пару жгутов, перевязать их чуть выше локтя и вколоть небольшую дозу.
Через пару минут голова прошла, и появилось стойкое желание создать что-нибудь прекрасное. Я вытащил из-под софы гигантскую палитру, подаренную тётушкой полгода назад, и развёл немного воды. У меня не было бумаги, поэтому я решил закатать ковёр и изобразить что-нибудь на полу - но и того показалось мало, в общем-то, нельзя зажимать художника в рамки. Облизнув кисточку, я переключился на обои.
В комнате повисла отвратительная духота. Я расстегнул воротник и повёл лопатками, чувствуя, что рубашка на спине уже давно взмокла. Перед глазами стали мелькать звёзды и чёрные мошки, но все мои попытки от них избавиться не увенчались успехом, поэтому я взял с пола стакан с окрашенной водой и выплеснул его прямо перед собственным носом. Не помогло.
Я отошёл в сторону, пытаясь справиться с равновесием, но через секунду уже встретил затылком пол. Сердце стучалось о рёбра, как умалишённое, и дыхание никак не удавалось восстановить.
Это самая лучшая мысль, которая может прийти в голову, когда ты сидишь дома.
Я серьезно. Это и в самом деле прекраснейшая мысль. Потому что она помогает не просто понять, но и ощутить, прочувствовать каждой жилкой, можно ли считать этот дом своим.
Вокруг меня опрятные салфетки и расшитые шелком подушки, картины на стенах висят по-армейски ровно, что не может не радовать мой привычный к милитаристской точности глаз. Мои инструменты лежат в ящичках, которые никто, кроме меня, не откроет, но с которых всегда найдется кому стереть пыль. Здесь ничто не взрывается и никто не стреляет у меня над ухом. Здесь не появляются гости, при виде которых рука сама собой тянется к револьверу. Здесь есть все, чего я долгие годы добивался от Холмса, и нет ничего из того, от чего я все это время пытался его отучить.
Хотя, нет. Здесь нет одного. Нет дома, моего дома.
И поэтому я взял плащ и шляпу, вооружился тростью и отправился на Бейкер-стрит.
По пути я вспомнил, что следовало хотя бы оставить Мэри записку. Однако возвращаться - плохая примета, и я пошел дальше, просто пообещав себе, что отлучаюсь ненадолго.
Увы, похоже, плохая примета заключалась не в самом возвращении, а в том, что в этом возвращении возникла потребность. Это само по себе было верным знаком того, что дело не заладилось.
Впрочем, когда я вошел в комнату Холмса и увидел его распростертым на полу, мне было не до примет. Доктор во мне решительно заткнул рот другу, и правильно сделал: иначе вместо врачебной помощи мой бедный друг получил бы только бурю горестных причитаний. Первым делом я распахнул окно - даже сырой лондонский воздух здоровее того, что царило в комнате. А потом я поднял Холмса и перетащил на софу. При этом нога у меня попала на что-то скользкое и поехала. Я потерял равновесие и в следующий миг оказался буквально распростерт на Холмсе. Не хватало только придавить его, вместо того, чтобы помочь! Я повернулся, чтобы встать, и тут-то мне на глаза и попалось то, во что я наступил.
- Черт возьми... - потрясенно пробормотал я, в изумлении глядя на разноцветные разводы, щедро украсившие мой ботинок. Разрази меня гром, если я не проехался по палитре с красками!
- Кто здесь? - сощурившись от солнечных лучей, разъедающих кожу сквозь узкие оконные ставни, прохрипел я малознакомым голосом. Сначала мне показалось, что говорит кто-то другой, но потом я повторил свой вопрос, и моя догадка подтвердились: голос принадлежал мне, и звучал он действительно как после сильнейшего воспаления лёгких.
Кажется, кто-то что-то ответил, но я был слишком погружён в себя, чтобы услышать голос, а потом и вовсе заметить руки человека, бережно поднимающего меня с пола. Стоит признать, я не был танцором в прошлом и особо лёгкой массой не отличался, но в конце концов, если вы берётесь дотащить кого-то до софы, будьте любезны сделать это с наименьшими потерями, а.
- Ватсон? - взгляд, наконец, сфокусировался на знакомых глазах, скулах, носу, губах, я даже пощупал пальцами все эти части лица, чтобы наглядно удостовериться, не стали ли галлюцинации последствием кокаина. Судя по всему, доктор был вполне реальным, как и тот факт, что мы оба лежали сейчас на полу.
- Вы со всеми пациентами так бережно обращаетесь? - сипло поинтересовался я, стараясь отодвинуться подальше.
Ну, знаете, у каждого есть такие ситуации, в которые он отчаянно не желает себя втягивать. И не потому, что они неприятны или нежеланны, скорее наоборот, потому что они чересчур приятны и желанны уже на протяжении долгого времени.
Я пережил несколько страшных мгновений, увидев его распрстертым на полу. Я кинулся оказывать ему помощь. Привел себя в такой вид, что любой чистильщик обуви принял бы меня за беглеца из Бедлама. И что я получил за все это? Ехидную шпильку.
- А вы всем визитерам подкладываете под ноги палитру вместо половика? - огрызнулся я, пытаясь подняться и при этом не перемазаться в краске еще сильнее. - Черт возьми, чем вы здесь занимались?
- Я рисовал, неужели не видно? - я попытался встать, но это оказалось чересчур для моих одурманенных мозгов и обессилевшего тела, поэтому я откинулся назад и прикрыл глаза ладонью.
- Обычно этим занимаются стоя, - проворчал я, поднимаясь и подхватывая Холмса. - Или, на худой конец, сидя.
С этими словами я водрузил, наконец, его на софу.
- Ватсон, как вам мой вид? - поинтересовался я, ощупывая собственные щёки на предмет обнаружения особо горячих точек. Было бы здорово, если бы тактильный контакт позволял ощутить не только температуру, но и цвет, потому что вставать к зеркалу я явно не намеревался.
- Если бы я не был уверен в том, что вам это глубоко безразлично, я бы ни за что не признался, что ваш вид ужасен, - заявил я, сбрасывая с софы на пол какие-то непонятные тряпки и садясь с Холмсом рядом. - В первый миг я едва не принял вас за покойника. Однако полное отсутствие проседания тканей и явные признаки дыхания меня разубедили. Чем вы занимались последние двое суток, что довели себя до такого состояния?
- Что вас сюда привело? - чуть погодя поинтересовался я у своего доктора, приоткрывая один глаз. - У вас же есть что-нибудь важное? - мне бы, конечно, хотелось, чтобы моя просьба не прозвучала так отчаянно, но в моём состоянии об этом было трудно позаботиться.
- Я просто прогуливался, - сказал я тоном, выражавшим недоумение из-за необходимости объяснять элементарные вещи. - Что в этом странного?
Тут я окинул Холмса недовольным взглядом.
- И вам, кстати, тоже не помешало бы развеяться. Говорю это вам, как врач.
- Я развеян, как ветер, - неуверенно произнёс я, потому что эта отговорка была далеко не выгодная и вообще она была какая-то странная, но, по-моему, она ясно намекала, что мы с доктором можем и дома посидеть с не меньшим успехом. - А знаете, давайте поиграем в шахматы? М? Шашки, кости? Карты? Прятки? Всё, что хотите, доктор.
Впрочем, так легко сдаваться не следовало.
- Поиграть в прятки в этом бардаке было бы нетрудно, - заметил я, оглядывая комнату. Все предметы, которые мне попадались, казалось, пребывали в самых неожиданных местах и самых непредсказуемых положениях. - Как вы сами ухитряетесь здесь что-нибудь найти? Или это такое устройство для развития сыщицких навыков?
- Знаете, Ватсон. У меня есть невероятное предложение. Мы с Майкрофтом уже давно условились отобедать в каком-нибудь ресторанчике поближе к его дому. Почему бы нам не заехать за ним сегодня?
С другой стороны, общество Майкрофта гарантировало более-менее спокойную обстановку и качественную трапезу.
- Я не против, - заверил я Холмса, вовсе не будучи уверенным в том, что он уловит иронию.
- Отлично! - произнёс я, пока ещё не убирая головы с удобного плеча. Уютного плеча Ватсона. Нет ничего более идеального, если вы мечтаете отдохнуть как следует.
Ещё пару минут потратив на молчаливое созерцание стены напротив, я, наконец, с прискорбием оторвался от своего друга и поднялся на ноги.
- В дорогу!